Неточные совпадения
Надумал свекор-батюшка
Вожжами поучить,
Так я ему
ответила:
«Убей!» Я в ноги кланялась:
«Убей! один конец!»
Повесил вожжи
батюшка.
Намеднись отец Алексей, священник, стал меня причащать, да и говорит: «Тебя, мол, исповедовать нечего: разве ты в твоем состоянии согрешить можешь?» Но я ему
ответила: «А мысленный грех,
батюшка?» — «Ну, — говорит, а сам смеется, — это грех не великий».
— А что будешь делать с размежеваньем? —
отвечал мне Мардарий Аполлоныч. — У меня это размежевание вот где сидит. (Он указал на свой затылок.) И никакой пользы я от этого размежевания не предвижу. А что я конопляники у них отнял и сажалки, что ли, там у них не выкопал, — уж про это,
батюшка, я сам знаю. Я человек простой, по-старому поступаю. По-моему: коли барин — так барин, а коли мужик — так мужик… Вот что.
«А вон,
батюшка, на лежанке», —
отвечает мне нараспев подгорюнившаяся баба.
— Что за пустяки! как в вашем званье не пить! —
отвечал Мардарий Аполлоныч. — Мишка! Юшка! водки
батюшке!
— А Господь ведает,
батюшка, —
отвечала старуха, — и, наклонившись вперед, положила свою сморщенную темную руку на голову мальчишки, — слышно, наши ребята жида бьют.
— И… и… и… ни… ничего-о,
батюшка, помаленьку, —
отвечал Степан, запинаясь, словно пуды языком ворочал.
«Спился,
батюшка», —
отвечала она.
Старый священник подошел ко мне с вопросом: «Прикажете начинать?» — «Начинайте, начинайте,
батюшка», —
отвечал я рассеянно.
Иль гусарский мундир уже тебя не прельщает!» — «Нет,
батюшка, —
отвечал почтительно Алексей, — я вижу, что вам не угодно, чтоб я шел в гусары; мой долг вам повиноваться».
— «Не церемонься,
батюшка, —
отвечал тот глухо, — ступай себе вперед; указывай гостям дорогу!» Адриану и некогда было церемониться.
— В комендантском, —
отвечал казак. — После обеда
батюшка наш отправился в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно, что персона знатная: за обедом скушать изволил двух жареных поросят, а парится так жарко, что и Тарас Курочкин не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву да насилу холодной водой откачался. Нечего сказать: все приемы такие важные… А в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый орел величиною с пятак, а на другой персона его.
— Оттого,
батюшка,
отвечал ему ворон, что ты пьешь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной.
«Войди,
батюшка, —
отвечал инвалид, — наши дома».
— Эх,
батюшка Петр Андреич! —
отвечал он с глубоким вздохом. — Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как мне было оставлять тебя одного в трактире! Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою. Так-то: зашел к куме, да засел в тюрьме. Беда да и только! Как покажусь я на глаза господам? что скажут они, как узнают, что дитя пьет и играет.
— Что за вздор! —
отвечал батюшка нахмурясь. — К какой стати стану я писать к князю Б.?
Старик был тронут. «Ох,
батюшка ты мой Петр Андреич! —
отвечал он. — Хоть раненько задумал ты жениться, да зато Марья Ивановна такая добрая барышня, что грех и пропустить оказию. Ин быть по-твоему! Провожу ее, ангела божия, и рабски буду доносить твоим родителям, что такой невесте не надобно и приданого».
— «И вам не страшно, — продолжал я, обращаясь к капитанше, — оставаться в крепости, подверженной таким опасностям?» — «Привычка, мой
батюшка, —
отвечала она.
Я не мог несколько раз не улыбнуться, читая грамоту [Грамота — здесь: письмо.] доброго старика.
Отвечать батюшке я был не в состоянии; а чтоб успокоить матушку, письмо Савельича мне показалось достаточным.
—
Батюшки, беда! —
отвечала Василиса Егоровна. — Нижнеозерная взята сегодня утром. Работник отца Герасима сейчас оттуда воротился. Он видел, как ее брали. Комендант и все офицеры перевешаны. Все солдаты взяты в полон. Того и гляди злодеи будут сюда.
— Согласятся, верно согласятся, —
отвечал я, — когда узнают Марью Ивановну. Я надеюсь и на тебя.
Батюшка и матушка тебе верят: ты будешь за нас ходатаем, не так ли?
— Ах,
батюшка Владимир Андреевич, —
отвечал старик, задыхаясь. — Суд приехал. Отдают нас Троекурову, отымают нас от твоей милости!..
В это время дверь одного из шалашей отворилась, и старушка в белом чепце, опрятно и чопорно одетая, показалась у порога. «Полно тебе, Степка, — сказала она сердито, — барин почивает, а ты знай горланишь; нет у вас ни совести, ни жалости». — «Виноват, Егоровна, —
отвечал Степка, — ладно, больше не буду, пусть он себе, наш
батюшка, почивает да выздоравливает». Старушка ушла, а Степка стал расхаживать по валу.
— «Виноват, —
отвечал Антон Пафнутьич, привязывая салфетку в петлицу горохового кафтана, — виноват,
батюшка Кирила Петрович, я было рано пустился в дорогу, да не успел отъехать и десяти верст, вдруг шина у переднего колеса пополам — что прикажешь?
Архип взял свечку из рук барина, отыскал за печкою фонарь, засветил его, и оба тихо сошли с крыльца и пошли около двора. Сторож начал бить в чугунную доску, собаки залаяли. «Кто сторожа?» — спросил Дубровский. «Мы,
батюшка, —
отвечал тонкий голос, — Василиса да Лукерья». — «Подите по дворам, — сказал им Дубровский, — вас не нужно». — «Шабаш», — примолвил Архип. «Спасибо, кормилец», —
отвечали бабы и тотчас отправились домой.
— Врешь, переметная сума! —
отвечала толпа, — вы нарочно с квартальным стакнулись, чтоб
батюшку нашего от себя избыть!
— Простите великодушно за то, что заставил столько ждать. Но слуга Смердяков, посланный
батюшкою, на настойчивый мой вопрос о времени,
ответил мне два раза самым решительным тоном, что назначено в час. Теперь я вдруг узнаю…
— Да
батюшка велел вашу милость спросить, —
отвечал староста, не скрывая улыбки, — кто, мол, поминки будет справлять по покойнику?
— Да,
батюшка, —
отвечал мужик, — ты прости; на ум пришел мне один молодец наш, похвалялся царь-пушку поднять и, точно, пробовал — да только пушку-то не поднял!
— Недостатка в месте у меня нет, —
ответил он, — но для вас, я думаю, лучше ехать, вы приедете часов в десять к вашему
батюшке. Вы ведь знаете, что он еще сердит на вас; ну — вечером, перед сном у старых людей обыкновенно нервы ослаблены и вялы, он вас примет, вероятно, гораздо лучше нынче, чем завтра; утром вы его найдете совсем готовым для сражения.
— Да мы их тебе,
батюшка, сами в руки отдали, —
отвечают двое воров.
— «А что же,
батюшка, оканчиваю не хуже других век», —
ответила я ему.
— Когда я с тобой, то ты мне веришь, а когда меня нет, то сейчас перестаешь верить и опять подозреваешь. В
батюшку ты! — дружески усмехнувшись и стараясь скрыть свое чувство,
отвечал князь.
— Да,
батюшка, Марко Данилыч, дожили мы до слезовых дней, —
отвечала Таифа. — Думано ли, гадано ли было?.. Какие бы, кажется, столпы благочестия были? Адаманты! А вот что вышло. Истину глаголет Писание: «Несть правды под небесами».
Печального древа:
«Отчего печально,
Отчего кручинно?»
Ответит то древо
Гостиному сыну:
«Государь надежа,
Батюшка родимый,
Оттого печально,
Оттого кручинно —
Вершинку сломало
От тучи от грозной,
Погоды холодной».
— Слава Богу,
батюшка Патап Максимыч, слава Богу, все было благополучно, —
ответил Пантелей. — Посуду краси́ть зачали…
— Не с похмелья у меня,
батюшка, голова болит, не с поседок мне хворается, — охая,
отвечал Василий Борисыч.
— Конечно, если б из мужчин кто поехал, —
отвечала Варенька. — А кому ехать?
Батюшке хозяйства нельзя оставить, дяде — корабля.
Долго бы лежать тут Марку Данилычу, да увидела его соседка Акулина Прокудина. Шла Акулина с ведрами по воду близ того места, где упал Марко Данилыч. Вгляделась… «
Батюшки светы!.. Сам Смолокуров лежит». Окликнула — не
отвечает, в другой, в третий раз окликнула — ни словечка в ответ. Поставила Акулина ведра, подошла: недвижим Марко Данилыч, безгласен, рот на сторону, а сам глухо хрипит. Перепугалась Акулина, взяла за руку Марка Данилыча — не владеет рука.
— После
батюшки я круглой сиротой осталась, матери вовсе не помню, —
отвечала Марья Ивановна. — У дяди Луповицкого, у Сергея Петровича, выросла я…
— По нынешним обстоятельствам нашему брату чем ни торгуй, без Питера невозможно, —
ответил Никита Федорыч. — Ежели дома на Волге век свой сидеть, не то чтобы нажить что-нибудь, а и то, что после
батюшки покойника осталось, не увидишь, как все уплывет.
— Пароходы хвалят теперь,
батюшка, —
ответил Алексей. — На пароходы думаю поступить… Если б теперича мне приказчиком пароходным определиться — жалованье дадут хорошее, опять же награды каждый год большие… По времени можно и свой пароходишко сколотить…
— Пойдемте,
батюшка, —
ответил Петр Степаныч.
— У Колышкина место,
батюшка, у Сергея Андреича, —
отвечал Алексей. — Приятель Патапу Максимычу будет… Пароходы у него по Волге бегают… На одном пароходе мне место сулит — всем заправлять, чтоб, значит, все было на моем отчете.
— Нет,
батюшка, и мы тоже старинки держимся, — улыбаясь,
ответил Петр Степаныч.
— Пеньшим помаленьку,
батюшка Патап Максимыч, —
отвечал старик. — Ты подобру ль, поздорову ли съездил?
— Сколько велишь,
батюшка, столько и оставлю. Я твой, и вся власть надо мною твоя. В угоду будет, и все возьми — противиться не могу, — покорно
отвечал Алексей.
— Да по разным местам,
батюшка, —
отвечал Алексей. — Теперь покуда в Красну Рамень на мельницы… оттоль и сам не знаю куда.
— Да с меня,
батюшка, было бы за глаза и пятидесяти целковых, —
отвечал Алексей, чувствуя сильное волненье на сердце.
— Да не сам я,
батюшка, —
отвечал Самоквасов. — Я тут только так, с боку припека, в дружках, что ли, при этом деле.